Неточные совпадения
Сошлись и от Капернаумовых: сам он, хромой и кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и бакенбардами; жена его, имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и несколько их
детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с раскрытыми
ртами.
Ольга в строгом смысле не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щек и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня; ни кораллов на губах, ни жемчугу во
рту не было, ни миньятюрных рук, как у пятилетнего
ребенка, с пальцами в виде винограда.
Тут голова старухи клонилась к коленям, чулок выпадал из рук; она теряла из виду
ребенка и, открыв немного
рот, испускала легкое храпенье.
И Левину вспомнилась недавняя сцена с Долли и ее
детьми.
Дети, оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в
рот. Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать им, какого труда стоит большим то, что они разрушают, и то, что труд этот делается для них, что если они будут бить чашки, то им не из чего будет пить чай, а если будут разливать молоко, то им нечего будет есть, и они умрут с голоду.
— Революционеров к пушкам не допускают, даже тех, которые сидят в самой Петропавловской крепости. Тут или какая-то совершенно невероятная случайность или — гадость, вот что! Вы сказали — депутация, — продолжал он, отхлебнув полстакана вина и вытирая
рот платком. — Вы думаете — пойдут пятьдесят человек? Нет, идет пятьдесят тысяч, может быть — больше! Это, сударь мой, будет нечто вроде… крестового похода
детей.
— Дураков выкармливают маком. Деревенской бабе некогда возиться с
ребенком, кормить его грудью и вообще. Нажует маку, сделает из него соску, сунет
ребенку в
рот, он пососет и — заснул. Да. Мак — снотворное, из него делают опий, морфий. Наркотик.
Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный
детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл
рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
Летики не было; он увлекся; он, вспотев, удил с увлечением азартного игрока. Грэй вышел из чащи в кустарник, разбросанный по скату холма. Дымилась и горела трава; влажные цветы выглядели как
дети, насильно умытые холодной водой. Зеленый мир дышал бесчисленностью крошечных
ртов, мешая проходить Грэю среди своей ликующей тесноты. Капитан выбрался на открытое место, заросшее пестрой травой, и увидел здесь спящую молодую девушку.
Возвращаясь на пристань, мы видели в толпе китайцев женщину, которая, держа голого
ребенка на руках, мочила пальцы во
рту и немилосердно щипала ему спину вдоль позвоночного хребта.
Орлята подняли головы и разинули
рты, а орел разорвал рыбу и накормил
детей.
Один раз в сад забежала собака. Собака эта бежала прямо по дорожке, хвост у ней был опущен,
рот был открыт и изо
рта текли слюни.
Дети были в саду.
— Что за дурни, прости господи, эти немцы! — сказал голова. — Я бы батогом их, собачьих
детей! Слыханное ли дело, чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому ложку борщу нельзя поднести ко
рту, не изжаривши губ, вместо молодого поросенка…
— Что ж вы, хлопцы, — сказал дед, —
рты свои разинули? танцуйте, собачьи
дети! Где, Остап, твоя сопилка? А ну-ка козачка! Фома, берись в боки! ну! вот так! гей, гоп!
Когда утром убирали со стола кофе, в комнату вваливалась здоровая баба, с необъятными красными щеками и вечно смеющимся — хоть бей ее —
ртом: это нянька внучек, Верочки и Марфеньки. За ней входила лет двенадцати девчонка, ее помощница. Приводили
детей завтракать в комнату к бабушке.
И грязная баба, нередко со следами ужасной болезни, брала несчастного
ребенка, совала ему в
рот соску из грязной тряпки с нажеванным хлебом и тащила его на холодную улицу.
— Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к сердцу, и
рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий несколько лет пьяный человек, оттого у него всё и скрипит. Детей-то он любит, положим, тетку покойницу уважал… Меня даже любит и ведь в завещании, ей-богу, мне часть оставил…
Слушателями были: мальчик лет пятнадцати, с довольно веселым и неглупым лицом и с книгой в руках, молодая девушка лет двадцати, вся в трауре и с грудным
ребенком на руках, тринадцатилетняя девочка, тоже в трауре, очень смеявшаяся и ужасно разевавшая при этом
рот, и, наконец, один чрезвычайно странный слушатель, лежавший на диване малый лет двадцати, довольно красивый, черноватый, с длинными, густыми волосами, с черными большими глазами, с маленькими поползновениями на бакенбарды и бородку.
Нюра — маленькая, лупоглазая, синеглазая девушка; у нее белые, льняные волосы, синие жилки на висках. В лице у нее есть что-то тупое и невинное, напоминающее белого пасхального сахарного ягненочка. Она жива, суетлива, любопытна, во все лезет, со всеми согласна, первая знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро, что у нее летят брызги изо
рта и на красных губах вскипают пузыри, как у
детей.
В один летний день нашли подкидыша не в урочном месте — в овраге. Благо, что у игравших в лапту ребятишек мяч туда залетел. Спустившись в овраг, нашли они там маленького захребетника… Пришли десятские из приказа,
ребенка взяли, окрестили, и как найден был он 26 мая, то и нарекли его Карпом, по имени святого того дня. Во
рту раба Божия Карпа соску с жеваной морковью нашли — оттого прозвали его Морковкиным.
Он видимо любовался на мой раскрытый от удивления
рот. Никогда и ничего не слыхивал я до сих пор про грудного
ребенка. И вот в этот миг вдруг хлопнула дверь у соседок и кто-то быстро вошел в их комнату.
Беседу эту прервал и направил в совершенно другую сторону мальчуган в зыбке, который вдруг заревел. Первая подбежала к нему главная его нянька — старшая сестренка и, сунув
ребенку в
рот соску, стала ему, грозя пальчиком, приговаривать: «Нишкни, Миша, нишкни!»… И Миша затих.
Вам хотелось бы, чтоб мужья жили с женами в согласии, чтобы
дети повиновались родителям, а родители заботились о нравственном воспитании
детей, чтобы не было ни воровства, ни мошенничества, чтобы всякий считал себя вправе стоять в толпе разиня
рот, не опасаясь ни за свои часы, ни за свой портмоне, чтобы, наконец, представление об отечестве было чисто, как кристалл… так, кажется?
В эту минуту
дети гурьбой вбежали в гостиную. И все, точно не видали сегодня матери, устремились к ней здороваться. Первая, вприпрыжку, подбежала Нонночка и долго целовала Машу и в губки, и в глазки, и в подбородочек, и в обе ручки. Потом, тоже стремительно, упали в объятия мамаши Феогностушка и Смарагдушка. Коронат, действительно, шел как-то мешкотно и разинул
рот, по-видимому, заглядевшись на чужого человека.
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит?
Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое
детей имели, глядит ему в
рот, что он скажет, и сама сейчас словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
В продолжение всего этого времени отец и мать постоянно кормят их и поят водою из собственного
рта, для чего должны беспрестанно отлучаться от
детей за кормом; покуда голубята малы, голубь и голубка улетают попеременно, а когда подрастут — оба вместе.
Милая О! — мне всегда это казалось — что она похожа на свое имя: сантиметров на 10 ниже Материнской Нормы — и оттого вся кругло обточенная, и розовое О —
рот — раскрыт навстречу каждому моему слову. И еще: круглая, пухлая складочка на запястье руки — такие бывают у
детей.
Я — как фотографическая пластинка: все отпечатываю в себе с какой-то чужой, посторонней, бессмысленной точностью: золотой серп — световой отблеск на громкоговорителе; под ним —
ребенок, живая иллюстрация — тянется к сердцу; засунут в
рот подол микроскопической юнифы; крепко стиснутый кулачок, большой (вернее, очень маленький) палец зажат внутрь — легкая, пухлая тень-складочка на запястье.
И — женский крик, на эстраду взмахнула прозрачными крыльями юнифа, подхватила
ребенка — губами — в пухлую складочку на запястье, сдвинула на середину стола, спускается с эстрады. Во мне печатается: розовый — рожками книзу — полумесяц
рта, налитые до краев синие блюдечки-глаза. Это — О. И я, как при чтении какой-нибудь стройной формулы, — вдруг ощущаю необходимость, закономерность этого ничтожного случая.
Николай Иваныч засмеялся и минуту глядел на крыжовник молча, со слезами, — он не мог говорить от волнения, потом положил в
рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством
ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал...
В другом окне я подсмотрел, как большой бородатый человек, посадив на колени себе женщину в красной кофте, качал ее, как
дитя, и, видимо, что-то пел, широко открывая
рот, выкатив глаза. Она вся дрожала от смеха, запрокидывалась на спину, болтая ногами, он выпрямлял ее и снова пел, и снова она смеялась. Я смотрел на них долго и ушел, когда понял, что они запаслись весельем на всю ночь.
Но, кроме сознания, что мир время от времени пускает бродить
детей, даже не позаботившись одернуть им рубашку, подол которой они суют в
рот, красуясь торжественно и пугливо, — не было у меня к этой девушке ничего пристального или знойного, что могло бы быть выражено вопреки воле и памяти.
Во время приемки Андрей Ефимыч не делает никаких операций; он давно уже отвык от них, и вид крови его неприятно волнует. Когда ему приходится раскрывать
ребенку рот, чтобы заглянуть в горло, а
ребенок кричит и защищается ручонками, то от шума в ушах у него кружится голова и выступают слезы на глазах. Он торопится прописать лекарство и машет руками, чтобы баба поскорее унесла
ребенка.
— Никаких у меня детишек нету, сукины
дети, — заорал Персиков и вдруг попал в фокус черного аппарата, застрелившего его в профиль, с открытым
ртом и яростными глазами.
Незадолго передо мной вышел в отставку фельдфебель 8-й
роты Страхов, снял квартиру в подвале в Никитском переулке со своей женой Марией Игнатьевной и
ребенком и собирался поступить куда-то на место.
Матвей перевёл глаза на мачеху — стройная, румяная, с маленьким, точно у
ребёнка,
ртом, она стояла, покорно сложив руки на груди, бледная.
Марта смеялась тоненьким, радостным смехом, как смеются благонравные
дети. Вершина рассказала все быстро и однообразно, словно высыпала, — как она всегда говорила, — и разом замолчала, сидела и улыбалась краем
рта, и оттого все ее смуглое и сухое лицо пошло в складки, и черноватые от курева зубы слегка приоткрылись. Передонов подумал и вдруг захохотал. Он всегда не сразу отзывался на то, что казалось ему смешным, — медленны и тупы были его восприятия.
То косынку у девки Анютки изрежет в куски, то сонной Васютке мух в
рот напустит, то заберется на кухню и стянет там пирог (Арина Петровна, из экономии, держала
детей впроголодь), который, впрочем, тут же разделит с братьями.
Под маленьким, раздутым книзу носом открывался постоянно улыбающийся
рот с белыми, но редкими зубами, как у
детей.
Малиновые губы маленького
рта вздрагивали самодовольной улыбкой; девушка любовалась собою, как
дитя игрушкой, которая ему ещё не надоела.
Рот с выдающейся, как у
детей, верхней губой дергался, не раскрываясь.
Прошла его досада; радостные слезы выступили на глазах; схватил он новорожденного младенца своими опытными руками, начал его осматривать у свечки, вертеть и щупать, отчего
ребенок громко закричал; сунул он ему палец в
рот, и когда новорожденный крепко сжал его и засосал, немец радостно вскрикнул: «А, варвар! какой славный и здоровенный».
Как
ребенок, Катя в ужаснувшемся изумлении раскрыла
рот и неподвижно глядела на Воронько.
Речные просторы чувствовались в голосе, и молодая печаль, и молодая, жаркая ненависть, какою горят только сердца, сжечь себя готовые в жертвенном подвиге. Иван Ильич жадно слушал с полуоткрытым, как у
ребенка,
ртом.
Девочка, испуганная, ошалевшая, недоумевающая, не успевала открыть
рта, а вопросы все сыпались и сыпались на нее градом. Девушки и
дети все теснее и теснее окружали ее.
Она засмеялась, открывая беззубый
рот и ловко перебрасывая
ребенка с руки на руку.
Сом фигурой своей очень похож на налима, но
рот его, или, правильнее сказать, пасть, шире, безобразнее; голова еще более сливается с туловищем, то есть брюхом; он гораздо отвратительнее налима и как-то похож на огромного головастика, Я слыхал, что сомы бывают чудовищной, баснословной величины, что проглатывают не только
детей, но и взрослых.
На следующий день, в назначенный час, учитель взял в руки книжку, из которой задан был урок Алеше, подозвал его к себе и велел проговорить заданное. Все
дети с любопытством обратили на Алешу внимание, и сам учитель не знал, что подумать, когда Алеша, несмотря на то что вовсе накануне не твердил урока, смело встал со скамейки и подошел к нему. Алеша нимало не сомневался в том, что и этот раз ему удастся показать свою необыкновенную способность; он раскрыл
рот… и не мог выговорить ни слова!
— Не выпуская изо
рта папиросу, адъютант отправляется спать. Жена грызет апельсины и остается на кушетке с заплаканными глазами. Сначала она срывает свое сердце на
детях и на мамке. Потом берет роман Гондрекура.
Легкая улыбка искривила
рот моего Евсеича, и он пошел доложить о том Упадышевскому, который, к удивлению моему, не обратив на это никакого внимания, весьма равнодушно сказал: «Хорошо; так пусть он не встает, я только провожу
детей наверх, а потом приду за ним и отведу его в больницу».
— А носик у него какой тоже славный! — произнесла Елена и тут уж сама не утерпела, подняла
ребенка и начала его целовать в щечки, в глазки; тому это не понравилось: он сморщил носик и натянул губки, чтобы сейчас же рявкнуть, но Елена поспешила снова опустить его на колени, и малютка, корчась своими раскрытыми ручонками и ножонками, принялся свои собственные кулачки совать себе в
рот. Счастью князя и Елены пределов не было.